Помнится, упомянув половцев и печенегов в одном из недавних обращений, Путин приложил руку к рождению очередного мема. Порядком истомившиеся и заскучавшие под бременем «самоизоляционного» заточения люди тогда живо откликнулись на насыщенный разного рода семантическим содержанием речевой эпизод.  А так как о летописных кочевниках вспомнилось в контексте всех донимающей «заразы»,  да к тому же в условиях нефтяного ценопада, то именно в отношении этих аспектов текущей повестки народная фантазия явила себя во всем неисчерпаемом многообразии. При этом значимый, а с учетом предопределенности долгосрочного воздействия, важнейший компонент сегодняшних политических перипетий связанных с конституционными поправками, несправедливо был обойден вниманием общественности. Оно и понятно – «половецкие пляски» не очень-то и годятся для объяснения импровизаций века двадцать первого. Однако, если присмотреться, то наше злободневье определенно находит рифмы к событиям того отдаленного времени. Чтобы удостовериться в небеспочвенности такого мнения для начала обратим взор на эпоху, подарившую истории столь колоритных номадов.

К середине X века, когда в причерноморских степях прочно «обустроились» печенежские орды, к северу от них, вдоль «пути из Варяг в греки» протекали весьма нетривиальные процессы. Объявившиеся столетием ранее в этих местах скандинавы (фигурирующие в российском обиходе под маркером «варягов»), приступили к окончательному закреплению своей власти над славянским населением Восточно-Европейской равнины.

Как, наверное, многие помнят из школьного курса истории за убийством князя Игоря (Ingvarr) древлянами в 945 году последовала месть со стороны его вдовы Ольги (Helga). В соответствии с нравами той эпохи, она сопровождалась убийствами, захватом пленных с последующей продажей в рабство и разрушением  древлянского политического центра Искоростеня.  Однако, неожиданно беспощадная княгиня преуспела не только в мести. О ее последующих шагах летопись сообщает довольно обстоятельно. «И возложила на них тяжкую дань: две части дани шли в Киев, а третья в Вышгород Ольге, ибо был Вышгород городом Ольгиным. И пошла Ольга с сыном своим и с дружиною своею по Древлянской земле, устанавливая уставы и налоги; и сохранились места ее стоянок и места для охоты. И пришла в город свой Киев с сыном своим Святославом и, пробыв здесь год 6465 (947) отправилась Ольга к Новгороду. И основала по [реке] Мсте погосты и установила дани, и по [реке] Луге – погосты и дани и оброки установила, и места охот ее сохранились по всей земле…»

За сухим изложением и будничностью картины внедрения административно-фискальных порядков легко недоглядеть  весь масштаб  реализованной тогда политической программы. А ведь за внешне размеренными и неброскими мероприятиями проглядывают радикальные преобразования революционного масштаба.  Если такая аттестация и может быть, в определенной мере, воспринята как гипербола, чрезмерного преувеличения в ней все-таки нет. Впервые за всю историю этого региона мы наблюдаем целенаправленную формализацию отношений между полюсами системы власти и подчинения, которые сложились стихийно  задолго до этого  в рамках традиционного взаимодействия варягов и славян. Отныне на древлянской земле (как, впрочем, и других славянских племен) появляются погосты – представительства центральной власти как центры податных округов. До этого сбор дани осуществлялся в ходе «кружения» княжеской  дружины по территориям племен, сопровождавшегося пирами и ритуалами взаимной  комплиментарности. Такой формат взаимодействия подразумевал, с одной стороны, высокий уровень личностного начала в отношениях и,  с другой, обеспечивал регулярное (пере)подтверждение взаимной лояльности в «сакрализованных» формах. Появление на племенной земле пользующейся экстерриториальным статусом обезличенной регулярной инстанции княжеской власти в практическом плане рутинизировало процедуру изъятия ресурсов, а в символическом, радикально трансформируя семиотическое пространство взаимодействия, провозглашало безусловность подчинения ей местного населения.

Факты, зафиксированные в вышеприведенном фрагменте летописи, при должном анализе, позволяют вскрыть и другие важные аспекты деятельности киевской правительницы. В современной историографии соответствующие результаты отражены довольно полно. Но не вдаваясь в их воспроизведение, представляется уместным сосредоточиться на одном важном аспекте рассматриваемых новшеств, на который обратили внимание вдумчивые историки. Без рассудительного погружения в материал легко было бы пренебречь упоминанием о выделении «мест для охоты» в рамках княжеских преобразований. Исключив  дефицит охотничьих угодий как сколько-нибудь веский мотив для столь последовательных действий, исследователи выяснили подоплеку княжеских стараний по приобретению лесных анклавов на племенной периферии. «Отведение части территории – в каждом племени – специально для княжеского использования символизировало утрату монополии племени на «свою» землю. Владение землей основывалось не на юридической собственности, а на самом факте использования ее коллективом. Этот коллектив («племя», что бы ни подразумевать под этим термином) можно было принудить выплачивать дань, но земля оставалась исключительным владением племени до тех пор, пока оно на ней жило (не было согнано завоевателем). Ольга не переселяла племена и не завоевывала их, но, получая часть их земли для конкретного «использования»,  она становилась совладелицей этой территории. В этом заключается символическое значение выделения охотничьих угодий государя из общественных земель, чреватое в дальнейшем важными юридическими последствиями», – заключают разбиравшиеся в вопросе авторы новаторской книги «Новая имперская история Северной Евразии».

Свои умозаключения историки подкрепляют примерами из противоположной оконечности Европы. Они указывают на тот факт, что вслед за   норманнским завоеванием Англии в 1066 году новая власть оказалась столь же «экстерриториальной» по отношению к местному населению и его вождям, как и в Поднепровье. Симптоматичным представляется то обстоятельство, что «правовая система королевского леса оказалась одним из немногих новых  институтов, полностью выведенных из обычного права и распространенных на все королевство (тем самым распространяя на него власть короля). Королевские охотничьи угодья огораживались по всей стране, лесное право регулировалось лично королем, за нарушения его полагались жестокие наказания, как за покушение на власть монарха. Так, по закону Вильгельма Завоевателя полагалось ослепление за убийство оленя, а его сын Вильгельм II ввел в лесное право смертную казнь. За сто лет площадь королевских угодий достигла одной трети всей территории страны, в зоне действия лесного права оказывались прилегающие к угодьям деревни и даже небольшие города. Собственно, лес стал называться «forest» после того, как пользование им начали выводить за пределы местного права (лат. foris – вне, снаружи), подчиняя нормам королевского лесного права».

Отстранившись от столь информативной фактуры средневековых перипетий (но имея ее ввиду) теперь взглянем на одну из предлагающихся властью поправок к действующей Конституции. Звучит она следующим образом: «На территории Российской Федерации в соответствии с федеральным законом могут быть созданы федеральные территории. Организация публичной власти на федеральных территориях устанавливается указанным федеральным законом». Принимая во внимание пластичность законоположений в российской правоприменительной практике не требуется большого воображения чтобы представить каким образом может быть использован данный пункт поправок.  Однако гадать тут не приходится – цель заявлена предельно открыто. Предъявленный публике в качестве автора инициативы председатель Тульской областной думы Сергей Харитонов откровенно говорит, «что федеральные территории не будут входить в состав субъектов Федерации». Рефреном звучит и позиция наиболее заметного протагониста информационной кампании сенатора Андрея Клишаса: «В Конституцию могут включить понятие «федеральных территорий» с прямым федеральным подчинением». При этом,  декларируя необходимость расширения пространства директивного правления из Москвы после полутора десятилетий функционирования пресловутой вертикали (никчемность которой до предела обнажилась на фоне короновирусной пандемии), агенты данной идеи не предъявили публике сколько-нибудь внятной аргументации в пользу своей затеи. Поэтому не остается ничего иного как пытаться узреть ее разумное начало исходя из объявленных географических локаций, в отношении которых могут быть активизированы предполагающиеся поправки.Так, по мнению Харитонова «речь идет о территориях, на которых находятся военные и стратегические объекты: например, космодром Восточный, заповедники и другие особые зоны». Как известно, в сверхмилитаризированной стране советов, если что-то и было доведено до операционального совершенства, так это вопросы обеспечения функционирования тех  самых «военных и стратегических объектов» и разных «особых зон».  Если в 90-х годах какие-то механизмы в данной сфере и давали сбои, то с начала текущего тысячелетия все упущения «лихих девяностых» компенсировались с лихвой. С учетом фактора современных технологий можно полагать, что архипелаг «особых зон» нынче функционирует в России на качественно более высоком нежели при коммунистах уровне.

Что касается заповедников, то здесь вопросов не то что нет – в рамках актуального правового поля они заведомо избыточны.  Избыточны не в том смысле, что все проблемы в этой области решены раз и навсегда – разумеется, это не так. Более того, в силу всем понятных причин именно экологическая проблематика обречена быть стабильно актуальной  в течение всего вообразимого будущего. Дело в том, что природоохранное законодательство в РФ и так зиждется на ее Конституции. А если точнее «Конституция Российской Федерации закрепила основные права человека, к которым относится право на благоприятную окружающую среду. В этой сфере общественных отношений базовым является Федеральный закон «Об охране окружающей среды», вступивший в силу 10. 01. 02 г. (ред. от 27. 12. 09 г.), он определяет правовые основы государственной политики в области охраны окружающей среды, обеспечивающие сбалансированное развитие социально-экономических задач, сохранение благоприятной окружающей среды, биологического разнообразия и природных ресурсов».  Федеральные законы «О недрах», «О драгоценных металлах и драгоценных камнях», «Об экологической экспертизе», «О защите населения и территорий от чрезвычайных ситуаций природного и техногенного характера», «Об особо охраняемых природных территориях», «О животном мире», «Об отходах производства и потребления», Водный и Лесной кодексы при должном исполнении гарантируют обеспечение природоохранных задач общества. Но если на практике вся эта законодательная база неэффективна, то совершенно очевидно, что не по причине отсутствия у заповедников статуса «федеральных территорий».

Целесообразность помещения в номенклатуру кандидатов в «федеральные территории» и космодрома «Восточный» также остается необоснованной. Чтобы понять это достаточно сделать пару кликов. Так, на соответствующий поисковый запрос система отвечает тем, что еще в декабре 2019 года было объявлено о разработке «Роскосмосом» закона об особом статусе космодрома «Восточный». В этой связи ТАСС сообщал следующее: «Закон об особом статусе космодрома подготовят по аналогии с теми документами, которые были созданы для Олимпиады в Сочи и строительства Крымского моста». Следовательно, еще в прошлом декабре никакой нужды в придании космодрому «Восточный» статуса «федеральной территории» не было. Такая проблема, очевидным образом,  не возникала ввиду отлаженности процесса подготовки законодательной инфраструктуры масштабных государственных инициатив. Тем удивительнее, что никакого объяснения, относительно изменений произошедших за последующие несколько месяцев не последовало.  Видимо обществу оставлена только функция безоглядной и восторженной веры во все спускаемые властью сигналы. Вот и изощренный законотворец Клишас (один из авторов законопроекта о суверенном Рунете и наказании за оскорбления в сети) не утруждает себя хотя бы минимальными разъяснениями о правомерности продвигаемой инициативы. Не мудрствуя лукаво, им воспроизводится мало чем отличающийся от харитоновского перечня набор предполагаемых объектов «федерализации». К таковым он относит закрытые административно-территориальные образования, особо охраняемые природные территории, Арктическую зону. Согласно его представлениям "это обусловлено повышенными требованиями к обеспечению безопасности, защиты и охраны окружающей среды (например, озера Байкал, Кавказских Минеральных Вод) или же к созданию условий по повышению инвестиционной привлекательности… " Подкрепляя свою позицию  он добавляет:  "Такой подход не новый, он получил распространение в федеративных государствах и в странах англо-саксонской правовой системы». В пассаже сенатора удивляет его ссылка на опыт «англо-саксонской правовой системы» как пример для подражания. Не далее как двумя месяцами ранее, в ходе беседы Клишаса с Владимиром Познером, речь зашла об одном из столпов англосаксонской правовой семьи  – Конституции США. Интервьюер, указывая на запредельность количества поправок предложенных к принятию единовременно, обратил внимание собеседника на то, что за два с лишним столетия в американский Основной закон было внесено всего-лишь порядка тридцати поправок. В этом случае апелляция журналиста к упомянутой сенатором правовой системе не привела к нахождению компромисса. Видимо сенатора не очень заботит как отразится на мнении публики демонстрируемая им избирательность в отношении преимуществ англосаксонской правовой семьи.

В целом, за последнее время,  апологеты генеральной деформации конституционного тела выдали не мало поводов для критики. Даже в отношении одного-единственного пункта предполагающихся поправок набирается целый ворох  разноуровневых несуразиц. Настоящий же текст всего лишь обращается к любопытным параллелям дня сегодняшнего и далекого прошлого.  Возможно это тот самый случай когда уроками истории действительно имеет смысл воспользоваться.

 

Тимур Алоев 


 

 

лента новостей

посещаемость

Пользователи
1
Материалы
1259
Кол-во просмотров материалов
5051673