На разных этапах моей жизни ко мне подходили с одним и тем же вопросом: «Почему Али Шогенцуков уехал на фронт?» Его упорно задавали мои друзья, знакомые, малознакомые, знавшие, что Али – мой дед. И каждый из них по собственной инициативе читал наизусть большие куски из его поэм и стихотворений.

На самом деле, обстоятельства поспешной мобилизации поэта в ряды Красной Армии в начале Отечественной войны до конца не были выяснены. Странным казался и тот факт, что Шогенцуков, занимая ответственное общественное положение в республике, на тот момент председатель Союза писателей, не получил бронь,, хотя ее давали многим, например, известным трактористам. Совсем недавно (а именно 9 мая 2020 года), из беседы с моим отцом, Хакуашевым Андреем Ханашховичем, я выяснила все подробности призыва на фронт А. Шогенцукова. Этот разговор прояснил принципиально новые фрагменты к картине, которая в целом для меня была известна. Те причины, которые я домысливала скорее интуитивно, получили фактологическое подтверждение.

В подъезде, в котором на первом этаже по Горького 35 проживала семья Шогенцуковых (ныне квартира превращена в дом-музей), этажом выше жил военком, который возглавлял республиканский военный комитет. У него была украинская фамилия, он носил пышные усы. Как-то вечером сосед позвал Али Асхадовича в гости на чай. Али вернулся домой мрачным, не стал ничего объяснять супруге, лишь сказал, чтобы она собирала его вещи для скорого отправления на фронт.

Оказалось, что в этот вечер Али поссорился с военкомом. Речь зашла о Русско-Кавказской войне. Когда беседа вошла в опасное русло, дед прямо назвал это событие оккупацией Северного Кавказа, в том числе его родины, что оно является военным преступлением, поскольку произошло массовое убийство и депортация всего населения черкесов.

Эти сведения сообщила отцу супруга Али Шогенцукова, Шаидат Батоковна. В то время мой отец был аспирантом и занимался изучением жизни и творчества кабардинского поэта. Эти сведения были им записаны, они находятся в его личном архиве. Я спросила отца, почему он никогда не публиковал и даже не озвучивал этот материал. Оказывается, что в то время была гораздо более жесткая цензура, чем мы представляем, и книга об Али Шогенцукове бы не вышла. Кроме того, в то время у представителей военного и послевоенного поколения были сформированы очень сильные внутренние цензоры. Этот материал публикуется впервые, с разрешения исследователя.  

Довоенный период середины 30-х годов являлся разгаром политики сталин­ских репрессий. По стране проводилась тотальная чистка «врагов наро­да». Под этим лозунгом по существу был уничтожен цвет нацио­нальной творческой интеллигенции КБАССР, прогрессивно мыслящих людей, которые ясно понимали цели и задачи своего народа, могли видеть пути развития национальной культуры.

За несколько лет до начала войны А. Шогенцуков заметил за собой слежку, и это имело свои причины. Его учителями были Нури Цагов, Адам Дымов, которых преследовало НКВД. Адам Дымов был дважды арестован и в 1937 году расстрелян.

Имея за плечами годы обучения в «капиталистическом зарубежье» - Турции, (есть сведения, что поэт возвращался домой через Францию), формируясь и взаимодействуя с «неблагонадежными», большая часть которых оказалась репрессированной, не боясь свободно высказываться и действовать, Шогенцуков обладал высокой степенью независимости и бескомпромиссности, и разумеется сразу привлек к себе внимание органов НКВД.

В 1928 году он был исключен из профсоюзов, причиной явилась работа в медресе. В 1932 году политическая «неустойчивость» поэта была усугублена тем, что он выступал против образования колхозов: «Будучи в 1932 г. инспектором Баксанского районо, Ш. высказывал антиколхозные настроения» (Архивные материалы на Шогенцукова А.А. Гос.архив КБАССР Фонд 1, опись 1, дело 2103, с. 2). Очевидно, по этой причине фамилия его не значилась в списке делегатов 1 съезда писателей Кабарды 1933 года.

Соответственно, он не был послан на Первый Всесоюзный съезд советских писателей в 1934 году.

Слежка очень осложняла жизнь поэта. Его неоднократно предупреждали об ожидаемом обыске его квартиры, и Шогенцуков каждый раз собирал все свои рукописи, содержащие сколько-нибудь опасные идеи, увозил их в Баксан и сжигал.

Из архивных материалов следует, что «Ш. имел связи с участником ликвидированной в 1937 г. контрреволюционной буржуазно-националистической организации – Налоевым Джансохом» (Архивные материалы на Шогенцукова А.А. Гос.архив КБАССР, Фонд 1, опись 1, дело 2103, с. 2). Талантливый ученый, литератор, мыслитель, директор научного института КБАССР, Дж. Налоев был расстрелян в 1937 году, когда ему было едва за тридцать.

Арест «врагов народа» в 1937-38 гг. Шогенцуков рассматривал как уничтожение передовых слоев общества – образованной молодежи. Архивные материалы подтверждают, что в близком кругу он высказывал «антисоветские» настроения: «...Думают ли руководители Советской власти методом запугивания и беспощадного подавления всякой живой мысли сделать что-либо полезное для России» (Архивные материалы на Шогенцукова А.А. Гос. архив КБАССР, Фонд 1, опись 1, дело 2103, с. 3).

Не последнюю роль в совокупности причин, инициировавших интерес НКВД, сыграл факт происхождения кабардинского поэта. Согласно архивным данным, найденным кфн КБГУ А. Абазовым в ЦГА КБР, Али Шогенцуков был уоркского (дворянского) происхождения. Этот факт в свое время намеренно фальсифицировали, и А.А. Шогенцуков получил статус «пролетарского поэта» в соответствии с негласными требованиями идеологии начального советского периода. 

Шогенцуков считал, что в условиях современного ему политического режима нет свободы, о которой он мечтал, чтобы «можно было писать то, что хочется сердцу». Заур Магомедович Налоев рассказывал мне об эпизодах творческой жизни моего дедушки. «Али, я прочитал хорошие стихи в газете!», - говорил кто-то из его приятелей. «Разве это стихи? - возражал Шогенцуков. – Приходи, я тебе дома стихи почитаю!» Очевидно, он делал различие между конъюнктурными произведениями, которые требовал представители власти, и настоящими. Можно предположить, что «в стол» писались стихи гражданской лирики с острым политическим содержанием. Поскольку в творчестве поэта не осталось образцов любовной лирики, возможно, и эти стихи были в числе камерных.

После отправления на фронт в доме поэта по свидетельству его жены оставался «мешок бумаги», исписанной стихами и поэмами. Али завещал опубликовать эти произведения, если не вернется с войны. Мешок с рукописями перевезли в Баксан, но после войны они были утеряны наряду с поэмой «Кызбурун».

После выматывающего неусыпного контроля со стороны органов НКВД Али решил пойти к Беталу Калмыкову. Он надел будничный костюм, отказавшись от выходного, предложенного женой. Калмыков его принял без очереди, спросил о проблемах. «За мной постоянно следят, как за преступником, вот я и хотел бы знать, какой за мной грех, кроме честного труда?» Калмыков рассмеялся и сказал, что очень ценит его творчество, что он – первый поэт Кабарды, поэтому с ним при его, Калмыкова, жизни ничего не случится. Эти слова оказались пророческими: пока был жив главный проводник сталинских репрессий на Северном Кавказе, Шогенцукова не трогали. Скорее всего, это было связано с тем¸ что республике требовался «первый поэт», который автоматически приобретал статус «неприкасаемого». Калмыков погиб в начале 1940 года, оказавшись жертвой «красного террора», активно поддерживаемого им же, и возобновившаяся «репрессия» Али Шогенцукова заключалась в отправке на фронт. Вполне возможно, что «дружба» соседа-военкома была продемонстрирована с целью спровоцировать ссору, вызвав поэта на обсуждение самой уязвимой темы для любого прогрессивного черкеса. Так, очевидно, был «разыгран» повод, чтобы избавиться от неугодного. Вероятно, представителями органов были учтены даже особенности личности Али Шогенцукова, известного своим горячим непримиримым нравом.

В это время, в 1940–41 годах А. Шогенцуков работал по совместительству научным сотрудником института (ныне КБИГИ) в Нальчике. Он участвовал в экспедициях по сбору фольклорных материалов, в частности, «Кабардинского фольклора», бесценного труда, в котором активное участие принимал в том числе приглашенный в республику с этой целью Михаил Талпа; позже талантливый ученый также был репрессирован и расстрелян в августе 1937 года наряду с другими составителями книги.

В эти годы Шогенцуков перерабатывает поэму «Мадина», роман в стихах «Камбот и Ляца», издает третий сборник стихов, работает над драмой «Кызбурун», в сюжет которой было положено народное предание о кабардинской девушке, сброшенной с горы Кызбурун.

Теперь, руководствуясь логикой сложившейся ситуации, становится понятно, что бронь ему не могли выдать, так как отправка на фронт была или местью военного чиновника в ответ на его «национализм», или провокацией по заданию НКВД.

Друзья Али Шогенцукова пытались помочь ему, то есть хотели ходатайствовать перед руководством республики отменить решение послать его на фронт. Но это предложение Шогенцуков категорически отклонил, сказав, что он такой же простой человек, как и все, и должен с оружием в руках защищать родину.

 Несколько слов, которые объяснят особенности личности Али Асхадовича. Например, моя бабушка, когда требовалось зарезать курицу, просила об этом кого-то из соседей, в это время Али уходил из дома.

 

 

По пути на фронт, плен

 

Вскоре после ссоры с военкомом пришла повестка на имя А. Шогенцукова, и в начале сентября 1941 года Али Асхадович отправился на фронт в составе строительного батальона.

Бабушка получила единственное письмо с фронта, которое он написал под Ростовом, Али сообщал о том, что доехали до Украины, что все благополучно.

Под Полтавой состав остановился возле какого-то колхоза, бойцам приказали убирать коноплю. В это время был сброшен немецкий десант,  безоружных бойцов пленили, а позже стало известно, что военнопленных перебросили в Бобруйский концлагерь на территории Белоруссии.

Их перевозили в вагонах для скота. По пути следования не кормили. Вот свидетельства соотечественника Али Шогенцукова Лалу Хафизов, который оказался в этом вагоне, а затем в концлагере вместе с ним: «На одной из станций в наш вагон бросили через окно буханку хлеба. Вырывая друг у друга хлеб, мы вдруг услышали грозный голос, от которого все замерли. Он принадлежал черноглазому худощавому мужчине небольшого роста. Это был Али Шогенцуков, с которым я ранее не встречался. Я в жизни не забуду Али и силу его голоса. Он сказал; «Братья, я один из тех, кто чуть постарше вас, выслушайте меня.  У нас сейчас нет сил бороться с фашистами, пленившими нас, безоружных. Поэтому здесь, в этом вагоне, мы не можем ничего с ними сделать. Поверьте, я немного разбираюсь в истории…Наверное, нет народа, видавшего больше войн, чем адыги. У фашистов цель одна – убивать людей или, лишив их рассудка, делать из них подневольных. В той ситуации беспомощности, в которой мы находимся, следует всегда помнить: если мы хотим сохранить уважение к себе, нужно всегда беречь свою честь. Наш враг должен видеть нас чистыми, даже если придется умываться болотной водой и бриться осколком камня, чтобы не прослыть неопрятными... Как бы ни было больно, нужно оставаться выносливыми. Надо уважать и помогать друг другу. Наши тела не должны просвечивать сквозь рваную одежду, даже если придется стягивать прорехи на рубахе или штанах прутиками и веточками, чтобы нас не приняли за оборванцев. Мы не должны показаться робкими и трусливыми. Но тяжелее всего будет голод, который может заставить потерять свою честь. Поэтому как бы мало ни было еды, необходимо не заглатывать ее сразу, а со спокойствием и терпением делить на всех… чтобы не совершить того, что противоречило бы нашей черкесской совести… Дай Аллах, чтобы враг узнал наши обычаи, мужество, терпение, сострадание, правдивость…, которые всегда выделяли адыгов… Тогда мы можем считать, что сделали все возможное, чтобы сохранить честь народа». Надзиратели… удивлялись стойкости характера, упрямству и гордости этого невысокого, худощавого человека. Только потом я понял, что из-за уважения к нему надзиратели не заставляли нас, адыгов, делать «недостойную» работу» (Хабар о последнем слове. // Журнал «Дружба народов», №5, 2015). 

Со слов этого же свидетеля, оставшегося в живых Лалу Хафизова, заключенных заставляли дробить камни. «Однажды, возвращаясь с работы, мы увидели кабардинского парня, чистящего немцам сапоги. Увидев это и побледнев, Али сказал: «По сравнению с тем, что ты делаешь, дробление камня не тяжелее спичечного коробка, - и дал ему пощечину. Немец и два надзирателя схватили Али и бросили в камеру с каменными стенами без окон… У нас на первом месте были адыгский этикет и гордость. Мы следили за собой, немцы не говорили с нами… на повышенных тонах. Было очевидно, что нас больше уважают, и в этом была большая заслуга Али» (там же). Али отказывался от баланды, которой кормили узников концлагеря, слабел день ото дня. Немецкие документы подтверждают, что он умер от голода.

Офицеры-нацисты, знакомые с досье каждого заключенного, предлагали поэту сотрудничество, очевидно, чтобы использовать его влияние на соотечественников. Но каждое предложение он решительно отвергал, после отказа следовали истязания. Он умер, не выдержав пыток и избиений.  

Али Асхадович погиб в ноябре 1941 года и был захоронен, по свидетельству нескольких очевидцев, в окрестном лесу неподалеку от Бобруйского концлагеря.

 

 

Семья Шогенцуковых после репрессии

 

По законам военного и послевоенного времени, заключенных концлагерей причисляли к «врагам народа». Их семьям не давали продовольственных карточек. В таком положении оказалась и семья Али Шогенцукова во время и после войны. Шаидат Шогенцукова (Жамборова) с 4 детьми проживала в Нальчике, в двухкомнатной квартире, из которых отапливалась только кухня. В городе даже не было маленького приусадебного участка, на котором можно было вырастить картошку. Бабушка не знала русский, не работала, старшей дочери Нальжан (моей будущей матери) было 12, младшему Мухамеду – 2 года, когда семья осталась без отца. Ежедневно старшие сын Лиуан и Лена ходили на Кизиловку собирать сухой валежник, мальчик рубил дрова. Бабушка покупала муку, пекла лакумы, а моя мама их продавала, на разницу еле сводили концы с концами. Мать на ночь ставила что-то варить, говорила детям, что похлебку, которая вот-вот будет готова, а сама кипятила пустую воду, дети засыпали, не дождавшись ужина… А сама плакала ночами, чтобы никто не видел. Чаще всего ели макуху – жмых, который остается после перегонки масла из семян подсолнечника. Это была «благодарная» еда: ее можно было долго жевать. Моя будущая мама летом продавала питьевую воду по 1 коп. за стакан. 

 Родственники и друзья приходить и помогать семье боялись, так как сами могли пострадать.

Однажды в квартиру ворвался какой-то мужчина и объявил, что он заселяется в их квартиру. Когда бабушка пригрозила, что позовет милицию, он рассмеялся: «Ты – жена врага народа, кто тебя послушает?» Вскоре он привел свою сожительницу, пара заселилась в единственно теплом помещении – на кухне.  Окно одной из комнат было выбито, и бабушка заклеила его промасленной бумагой.

По вечерам квартиранты напивались, устраивали дебош.

Однажды моя мама не выдержала, подошла к участковому милиционеру, рассказала о ситуации в доме, написала заявление. Милиционер сразу явился и выгнал квартирантов.

Поскольку все окружение сторонилось жену и детей военнопленного, Нальжан взяла метрики детей, включая собственную, пошла в паспортный стол и поменяла имена: сама стала Леной, ее младшая сестра Читаун стала Таей, Лиуан – Левой, Мухамед – Мишей. Именно под такими именами их больше знали во взрослой жизни.

Лена сразу стала взрослой, она была главной помощницей и советчицей матери.

Она написала письмо председателю союза писателей СССР Юрию Либединскому. В судьбу семьи поэта вмешались его друзья, в частности, председатель Союза писателей республики Хачим Теунов, и семье выдали продовольственные карточки, а потом назначили и пенсию.

Позже, работая в Ленинской библиотеке над книгой об Али Шогенцукове, мой отец в архивах обнаружил письмо моей мамы, адресованное Ю. Либединскому, написанное детским почерком. Причиной знакомства моих будущих родителей послужили поиски материала по биографии Али Шогенцукова.

Судьба человека становится понятной лишь со временем. Только сегодня отчетливо проявилась удивительная связь Али Асхадовича с судьбой своего народа; личная судьба поэта тесно переплелась с его трагической историей. Его гибель явилась следствием открытого протеста против бесчеловечной государственной политики.

 

   ***  

 

 

В этом году исполняется 120 лет со дня рождения Али Шогенцукова. Эта дата совпала с празднованием 75–летия со дня Победы, великого события, в которое поэт так верил.

В Бобруйске городская библиотека носит имя Али Шогенцукова, ему посвящен большой стенд в центральном музее. В белорусском городе трепетно хранят память о кабардинском поэте. Вот уже много лет Нальчик и Бобруйск побратимы.

Во время Великой отечественной войны погибли два младших брата Али Асхадовича.

На фронтах войны погиб мой дед по отцу – Ханашхо Хакуашев. Война унесла жизни и его двух братьев. Так, в наших семьях погибли 6 мужчин. Дядя отца Ауэс был сослан в Сибирь на двадцать пять лет, работал на лесоповале. Моя бабушка Кара осталась вдовой с семью детьми; она ежедневно собирала со старшей дочерью тростник в местном озере, не обращая внимание на то, что к ногам присасывались голодные пьявки, тростник сушили и плели корзины на продажу. Мои родители оказались старшими детьми в семьях, в которых погибли отцы. Они вынесли на своих детских плечах страшный груз борьбы за жизнь своих близких, против ужасов послевоенного голодного быта. Сходная трагическая судьба двух семей, столь похожая на миллионы других по всей нашей стране…

Мы сохраним светлую память о наших отцах, дедах, прадедах, матерях, бабушках, благодаря которым мы сегодня живы.

 

 

 Мадина ХАКУАШЕВА


   

 

 

лента новостей

посещаемость

Посетители
1
Материалы
1237
Количество просмотров материалов
4906726