Даже птицы умудряются сохранить свой родной язык!

В языковом отношении одним из самых пестрых уголков на земном шаре является Север­ный Кавказ, где насчитывает­ся свыше 50 языков коренных народов (из них 30 в Дагеста­не). Большинству этих неког­да бесписьменных языков фу­турологи предрекали смерть еще в начале XX века. В этом контексте при всех прегре­шениях надо отдать должное достаточно гуманной языко­вой политике советской вла­сти, которая предприняла це­лый ряд конкретных мер по сохранению этнокультур — экстренное создание алфави­тов, национальных литератур, театров, научно-исследова­тельских институтов, Сою­зов писателей, переводческих секций, экспедиций по сбору фольклора…

Прошло сто лет. Что мы имеем на сегодняшний день? В «Атласе языков, находящихся под угро­зой исчезновения», составлен­ном ЮНЕСКО, почти все северокавказские языки определяются как «вымирающие». К сожалению, в их числе кабардино-черкесский и карачаево-балкарский. Основ­ной критерий — способно ли се­годняшнее поколение выполнить роль полноценного транслятора родного языка следующей гене­рации? Отечественный лингвист А.Е. Кибрик предлагает следу­ющую шкалу языков: здоровые, больные, исчезающие, мертвые. По данной классификации все языки миноритарных народов Северного Кавказа оказывают­ся в зоне «смертельно больных» и на грани включения в «Крас­ную книгу языков народов Рос­сии», куда уже внесен 131 язык.

Причины? Заметим, что про­цесс исчезновения языков дей­ствовал во все времена. Од­нако сейчас темпы значитель­но ускорились. Среди основ­ных причин можно назвать три взаимосвязанных «-ция» — урба­низация, миграция, глобализа­ция. Отток населения, особен­но молодежи, в большие города, конечно, обуславливает разрыв с традиционной культурой и смену языкового кода с национального на русский или иностранные язы­ки. Масла в огонь забвения род­ных языков подлила и депорта­ция — тринадцатилетняя «немота» на чужбине даром не прошла для бывших спецпереселенцев.

Непрестижность родного языка

Нас много, наш язык не про­падет!» — считают некоторые. Од­нако, по мнению ученых, само ко­личество носителей языка не яв­ляется гарантией его выживания, если язык перестал быть престижным с социальной точки зрения. Феномен «мода на опре­деленный язык» — тоже пройден­ный урок во всемирной истории. Было время, когда знание латы­ни как знак учености возвеличи­вало человека больше, чем даже его сословная принадлежность. Свежи в народной памяти време­на, когда владение французским было наиважнейшим атрибутом русского аристократа, и каждый дворянин-помещик нанимал для детей учителя по французскому. Высшим воплощением «класси­цизма» на Кавказе стал этикет­ный языковой дискурс, разра­ботанный в свое время черкесами до тончайших деталей. Судя по кавказоведческим произве­дениям русских классиков, роль языка-посредника между на­родами Юга России в позапрошлом веке выполнял кумыкский (тюркский). Как язык богослу­жения твердые позиции в регио­не занял арабский, который, так же как и тюркский, оставил лек­сические напластования в языках адыгов, вайнахов, дигорцев, дагестанских народов и др.

Весь XX век на Северном Кав­казе прошел под знаком феноме­нальной любви к русскому язы­ку. Самое наглядное зеркало — славянские имена, которые поч­ти все столетие были невероятно популярными среди горцев. Рус­ский язык отомкнул ключ к ми­ровой культуре. Говорить «без акцента по-русски» считалось верхом интеллигентности, изы­сканности и высокой культуры. На этом фоне свои родные языки казались чем-то грубым, неоте­санным, «нартушеским». От сво­их жемталинских сородичей мно­го раз слышала подтрунивание над неидеальными «спикерами»: «Кхъы1э, адыгэ щыдыгукIэ уырысыбзэм ухэмылъадэ!» (Пожалуй­ста, не въезжай на своей кабар­динской бричке в русский язык!).

Сейчас смешно об этом вспо­минать, но как же мы в детстве завидовали городским ровесни­кам, которые приезжали из Наль­чика к нам в село на побывку к дедушкам-бабушкам и говорили на умилительном кабардинском языке с сильнейшим русским ак­центом! Юные горожане не вы­говаривали сложные кабардин­ские звуки, у них был «неиспор­ченный» артикуляционный аппарат, они использовали много русизмов. Нам такой русско-ка­бардинский язык казался неве­роятно красивым, современным, стильным.

Но все проходит, языковые приоритеты имеют особенность легко сменяться во времени. И не надо во всех грехах обвинять русский язык. Откройте сегод­ня в Нальчике три соседству­ющие школы — англоязычную, русскоязычную и национальную. Необязательно быть Нострада­мусом, чтобы угадать, куда ломанутся родители пристраивать своих деток и какое МКОУ СОШ окажется в аутсайдерах. Так уж случилось, что английский язык прочно ассоциируется в сознании наших современников с МГИМО, заграницей, престиж­ной работой, высокими дохода­ми. Недобора не будет и в рус­скоязычной школе поскольку русский язык — это предмет №1, жизненная необходимость, хлеб насущный. За чудаков прослывут те (приблизительно) двое роди­телей, которые направятся с до­кументами к директору нацио­нальной школы, поскольку ка­бардинский и балкарский — это что-то «третьесортное», «безра­ботица», «помеха для получения золотой медали»…

Учителя родного языка

Непрестижность родного язы­ка автоматически порождает не­престижность и профессии учи­теля родной словесности. Даже в относительно благополучные в этом плане времена статус род­ного языка приравнивался к фа­культативному занятию. Как в го­ловах родителей, так и в иерар­хии школьного расписания эта дисциплина занимала скром­ненькое местечко где-то меж­ду пением и физкультурой, ува­жительно пропуская вперед себя другие «важные» предметы. Многим недобросовестным и нетребовательным педагогам это было на руку: можно бездей­ствовать, все списывая на едино­душную антипатию к этому пред­мету законодателей ЕГЭ, «равно­душных родителей» и «ленивых учеников». К сожалению, боль­ше всего нареканий вызывают именно учителя родного языка. Но сначала о хороших.

Волею судьбы после возвра­щения из Казахстана мне дове­лось жить и учиться в сел. Ниж­няя Жемтала. Это была настоя­щая «столица трилингвизма», где почти все население говорило на трех языках (кабардинский, бал­карский, русский). Помню, один из замечательных жемталинских учителей-полиглотов Билял Ма­гомедович Ульбашев мне, толь­ко-только постигающей кабар­динский, на первом же занятии открыл глаза на обилие «балкаризмов» в новом для меня язы­ке: сабий, акъыл, магъана, мурат, берекет, хазыр, тынч, заман, ма- мыр, заран, ахча, сагъат, кезиу, амал, намыс, насып, сапын, орам, байрам, шиндик, къапхан, къару, сом, къала, хайыр, нюр, дуния, марда, хамам, тенгиз, аслан, къаплан… Неважно, что эти слова были тюркского, арабского или персидского происхождения, главное — они были одинаково понятны и балкарцам, и кабар­динцам. Конечно, мой велико­лепный учитель не говорил таких заумных терминов, как «лексиче­ские пересечения», «интернаци­ональные слова», «сравнитель­но-сопоставительный анализ», но он открыл мне путь к наилег­чайшей методике изучения ино­странных языков через наложе­ние закономерностей родного языка на новую языковую карти­ну мира и «сканирование» обще­го и особенного.

Родительский опыт

Перенесемся из Жемталы в одну из школ Нальчика 1990-х. Мои погодки, дочь и сын, в пер­вом классе механически (в силу малочисленности балкарских учащихся) были отправлены в ка­бардиноязычную группу. Видит Бог, я этому даже обрадовалась, решив: пусть они, как и я, знают кабардинский, а родному, бал­карскому, сумеем и сами обучить их дома. Однако первый же день завершился настораживающим курьезом. Дочь с возмущением пожаловалась мне: «Али заснул на уроке кабардинского языка!» Я первым делом подумала: «Это насколько же надо плохо пре­подавать, чтобы ребенок заснул на уроке!» Дальше — хуже. Мо­лоденькая учительница вызва­ла меня и строгим тоном заяви­ла, что не собирается и не обяза­на обучать с нуля «не носителей языка». Даже мои заверения, что я тоже буду помогать с «тыла», не возымели успеха. Далее ситуа­цию цивилизованным способом разрулил отец семейства, кото­рый сходил к директору, попро­сил выделить для балкароязыч­ных учеников класса (их было всего трое) отдельного учителя по родному языку. Так мы познакомились с Тамарой Хуртуновной Гаевой — большим энтузиа­стом своего дела, отличным методистом, тонким детским психо­логом, которая за короткий срок превратила уроки родного язы­ка в разряд «самых престижных», а многочисленные конкурсы и олимпиады — в восхитительные этнокультурные праздники.

Таких талантливых, самозаб­венных учителей родного языка я встречала немало в нашей ре­спублике. Их имена: Гетегеж Алимурзович Сокуров (Н. Жемтала), Цаца Хажмусовна Бердова (Баксан), Халимат Рахаевна Анаева (Хасанья), Нажабат Хизировна Чочаева (Безенги), Аслижан Мусаевна Жанатаева (Нальчик), Масират Сефудиновна Беканова (Нальчик).

Шекспир на страже языков

Современные кабардинские и балкарские дети растут с ощуще­нием, что их родные языки — не­полноценные, «профнепригод­ные» и имеют очень ограничен­ное культурное пространство. Простой пример. Я как репети­тор английского языка на одном из уроков, ломая шаблон, прошу ученика перевести английский текст не на привычный русский, а на его родной — кабардинский или балкарский. Первая реакция — смех, смущение. Ребенку кажется, что это несопоставимые катего­рии, что слабенькая «мускулату­ра» его родного языка не вытянет всю сложность британских вы­сказываний. Тот же ступор в вузе, если неожиданно на семинаре по зарубежной литературе предло­жить студенту рассказать на род­ном языке о Байроне или Фолкне­ре. На мое «почему?» одна из сту­денток иняза ответила, что в ее представлении кабардинский и балкарский — «языки для кухни и огорода, а русский и английский — для науки, литературы и высоко­го искусства».

Бывают, конечно, и приятные исключения. Совсем недавно в рамках шекспировской конфе­ренции студенческий театр КБГУ «Импровизация» поставил тра­гедию «Ромео и Джульетта». Мы с режиссером А. Каспаровой решили устроить лингвокультур­ный эксперимент и по оконча­нии представления неожиданно для всех предложили актерам тут же при зрителях повторить часть спектакля на кабардинском язы­ке. Ребята поначалу поахали- поохали, но в итоге справились с таким неординарным заданием. Мы вслух выразили благо­дарность родителям и учителям этих «динозавров», которые на удивление хорошо знали свой родной язык.

Чаще сталкиваемся с отрица­тельным опытом. На той же кон­ференции многие участники из числа кабардинских и балкар­ских учащихся великолепно чи­тали переведенные версии моно­лога Гамлета «Быть или не быть» на родных языках. Но большин­ство этих самых чтецов не могли ни единого слова вымолвить на родном языке, когда к ним под­ходили журналисты газеты, ра­дио и телевидения, и признава­лись, что их «тренировали-дрес­сировали» дедушка, бабушка, а сами они языком не владеют. Одна из участниц на мой про­стейший вопрос на балкарском языке «Санга ненча жыл болгъанды?» (Сколько тебе лет?) от­ветила: «Джамиля». За этими ку­рьезами стоит острейшая про­блема агонизирующего состояния родных языков, которыми постепенно перестают владеть даже сельские дети. Парадок­сальным образом среди прочих причин забвения языков и воз­росшее материальное благопо­лучие: полно пап-мам, которые в состоянии на собственной ино­марке возить ребенка из села в городской садик или школу, где совершенно не принято говорить на титульных языках КБР. Поко­ление аксакалов в нашей респу­блике еще говорит на родных языках, среднее поколение пре­вратилось в полуносителей язы­ка, а дальше — по убывающей, вплоть до нулевой отметки.

Удар о дно помогает всплыть

Что делать в этой ситуации? Можно продолжать плыть по те­чению и дождаться, когда кавказ­ские языки окончательно умрут, став последней главой нартского эпоса. Уязвим и русский язык, на пятки которого наступает англий­ский. Не могу об этом не думать, когда вижу, что за последнее де­сятилетие спеть русскую песню на конкурсе «Евровидения» не от­важивается ни один российский участник, включая даже столет­них «Buranovskih babushek». Ду­маю об этом, когда к каждой на­учной статье пишу, как положено, аннотацию на английском язы­ке. Вся терминосистема интерне­та также на английском. Это оче­видный вектор движения всемир­ной языковой цивилизации.

Но если мы считаем себя не пассивной биомассой, а высоко­развитыми существами, то кто нам мешает сегодня взять пульт управления в свои руки и сделать так, чтобы «зло не пошло даль­ше меня»? Не считаю правильным все перекладывать на политиков, идеологов и школьных учителей. Ни один государственный закон о языках не поможет, если у самих представителей народа, у семьи, нет чувства ответственности за собственную этнокультуру.

У каждого человека своя ин­дивидуальная, нередко драмати­ческая история с родным языком. Не всем нам бабушка пела ко­лыбельные над люлькой, а мама с папой читали народные сказ­ки. Не там родился, не в ту шко­лу ходил, не те учителя попались… Можно найти сто причин. Но же­лательно не судьбу винить, а самому с установкой «я есмь!» взять и выучить родной язык, который ничуть не сложнее иностранного. Это дело чести.

Когда взываешь к совести, от балкарцев чаще всего слышу: «Полмира говорит на тюркском языке, никуда балкарский язык не денется». У кабардинских космополитов другое алиби: «Да на кабардинском дальше Прохлад­ного не уедешь». Оба оправдания в равной степени деструктивны и безнравственны. С потерей язы­ка теряются «регуляторы созна­ния», ведь родной язык — это ежеминутные уроки высокодуховной жизни, напитанные звуками род­ной природы, завораживающими метафорами, «голосом и логосом» предков.

Господи, даже птицы и звери умудряются сохранить свой род­ной язык. Неужели мы не сохра­ним?